Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ПЕРЕПЕЛКА
 
Чудесная птичка.
Серенькая, с черненькими вперемешку крапинками.
Миниатюрная курочка.
Вылупит своих желтеньких пушистых перепеляток, вооотакусеньких, водит их за собою и квохчет.
Ах ты ж моя матiнко-квочечко!
Да где же тебе квохтать, когда ты же самая еще курчатко?
А квохчет! По-настоящему квохчет и на врага бросается, коли он ее деточкам угрожает.
Ничего не поделаешь: мама! Мать!
Такая мать, что о ней детки наши поют: Где была, где была переп?лочка,
Где была, где была невеличенька.
Вот она упала,
К земле припала...
Любит наш народ перепелку: и в детстве любит, и в зрелых летах ее он любит.
Вот, например, идет полем поглощенный заботами голова артели. Голова у головы раскалывается от мыслей разных:
"А закончили ли сегодня шаровку?
А пропололи ли озимую пшеницу?
А ... то
А ... это"
Вдруг из яровой пшеницы стаккато:
Пать-падьом! Пать-падьом! Пать-падьом! Морщинки на лбу у председателя разглаживаются, глаза становятся яснее, все лицо проясняется, разворачиваются на его усах лепестки улыбки, он останавливается и начинает считать:
- Раз! Два! Три! Четыре! Ах, бьет! Ах сукин кот и бьет же!
Вот и отдохнувшая у головы голова.
Любит наш народ перепела и тогда, когда он в сетчатой клетке под стрехою в дворе бьет!
Любит наш народ перепела и тогда, когда его полный горшок и когда он, сдобренный сметаной, стоит на столе, а хозяйка в вышитой рубашке паляницу резает.
Чудесная птичка!
'Веч?р. Н?ч...'
Пусть простит меня Павло Григорович Тичина за этот небольшой плагиат,- я это делаю умышленно, чтобы напомнить ему, что он вместе с все советским народом тоже любит перепилку.
Вот когда уже летний вечер наступает - я в это время к матери:
- Мама, я с дедом Махтеем перепелов пойду ловить!
- Еще не набегался?
- Пустите, мама! Ей-бо, пустите!
- И когда оно набегается? Целесенький божий день как та юла!
- Можно, мама? Я буду слушаться, ей-бо, буду слушаться!
Мать молчит, и не сопит, и не ругается! Это уж я знаю, что можно!
Сразу в дом, горбушка хлеба за пазуху - и к воротам.
А мать:
- Ты хоть чумарчину набрось!
- Ат! - бросаете вы и ястребом, ястребом, не путем, а по зеленому спорышу мчите к деду Махтею, что живет у Василия, на забаштах, и что их Павел нашу Степаниду держит.
Бежишь и знаешь, что у деда Махтея в кармана уже манок тот, что так делает: "Сюр-сюр! Сюр-сюр!",- так, как перепелочка к себе перепела зовет.
Так и дед Махтей будет сидеть и перепелок под сетку будет завлекать.
А сетка тоненькая-тоненькая (ой, как же же чудесно дед Махтей умеет такие сетки плести - и на перепелов, и на рыбу, и на мотыля!) - такая сетка, будто нежнейшее кружево, каким Ганна себе рубашки отделывает,- она уже у деда в корзине лежит, а возле корзины стоит клетка, с накинутой сеткой. В ту клетку дед пойманого перепела будет пускать. И не прутьями клетка заплетенная, а накинутой сеткой, чтобы как будет биться в клетке схваченный перепел, так чтобы он себе о прутья головки не побил.
Очень сильно бьются в клетке схваченные перепела, на волю хотят вырваться, и в кровь разбивают себе головку о твердые прутья. А от сетки они только отскакивают и ничего им не делается.
- Здрасти, дедушка! - выдыхаете вы.
- Здоров, здоров! - говорит дед Махтей.
- Пойдем, дедушка? - боязливо спрашиваете вы, и так вам хочется аж в самесеньку душу дидусеву вскочить.- Пойдем? Ох, и патьпадьомкали, как с отцом из покосного луга ехал! Штук сто! Вот патьпадьомкали!
- Патьпадьомкали, говоришь?
- Ой дедушка! И до сих пор аж в ушах звенит!
- Звенит, говоришь?
- Ох, и звенит! Штук сто!
- Сто, говоришь?
- А может и целая копна!
- Копна, говоришь? А что больше - ли копна, или сто?
- Копна, дедушка, больше! Копна если яиц, то битком набитая корзина.
- А как сто?
- А как сто... Как сто? Это, наверное, если яиц, то только на яичницу.
- Ишь как! Очень много патьпадьомкали? В клетку не влезут!
- Так мы не всех будем ловить!
- Ага! Ну, тогда, наверное, пойдем! А я думал, что целую копну надо ловить, да и испугался! А как можно не всех, тогда пойдем!
Ну, здесь уже такой идет ястреб, что и Бровко начинает прыгать, и уже вы на сене возле хлева верхом на Бровке сидите и того Бровка щекочете.
- Не балуй,- говорят дед,- еще укусит!
- Не укусит! -хлопаете вы и кувырком летите вместе с Бровком с сена на спорыш.
- Ну, собирайся, пойдем! - бросает дед.
- А вы, дедушка, тот, что "сюр-сюр", взяли?
- Взял!
- А дайте я сюркну! Один только раз!
- Пойдем, пойдем! Потом сюркнеш!
- Пошли...
Ну, еще раз:
'Веч?р. Н?ч...'
В сущности говоря, вечер уже минул, и уже самая ночь! Я не буду ни у кого спрашивать, что такое украинская ночь, так как еще сто с гаком лет тому Николай Васильевич Гоголь спрашивал всех: "
- Знаете ли Вы украинскую ночь?!" И тут же с печалью упрекал всех: "
- Нет, вь? не знаете украинской ночи!"
А за эти сто с гаком лет, я думаю, вы уже присмотрелись и знаете, что оно такое украинская ночь! Так что, по-моему, объяснять лишнее. Если бы теперь я шел той ночью с дедом Махтеем перепелов ловить, я бы обязательно смотрел на деда и думал:
"И не прячтесь, дедушка, не открутитесь, поет у вас душа, ей-бо, поет:
'Н?ч яка, господи, м?сячна, зоряна, ясная,
Видно, хоч голки збирай...'
А как ваша, дедушка, душа эту песню пропоет, вы немного задумаетесь, тяжело вздохнете, а потом снова в душе вашей, дедушка, взрывается:
'М?сяченьку бл?долиций,
За хмару краще б ти сховавсь,
Не св?ти, бо вже нема?
Т???, з котрою кохавсь...'
Да не о том мне той ночью думалось, не о том гадалось. Самое главное, что меня интересовало:
- Еще патьпадьомкають? И целая ли копна патьпадьомкает?
Только вышли за село по за старой грушею, которая над шляхом стоит, свернули на межу, а вот и первый:
- Пать-падьом! Пать-падьом!
За ним второй, а там еще, и еще, и еще!
- Ага, дедушке, чуете?
- Чую!
- А копна будет?
- Две копны!
- Аж две! Ого!..
Проходим далеко межой. Аж за могилу. А справа и слева стена озимой пшеницы. А на меже ромашки, и молочай, и чабрец, и колокольчики...
Тут уж дед Махтей останавливается, вытягивает из корзины сетку.
- Держи,- говорит.
Я держу с одной стороны сетку, а дед Махтей ее разворачивает, расправляет.
- Заносись!
Вот мы с дедом заносим сетку и набрасываем ее на пшеничные колоски возле межи.
Дед тогда вытягивает манок и начинает:
- Сюр-сюр! Сюр-сюр! Сюр-сюр!
Тихо.
Дедушка снова:
- Сюр-сюр! Сюр-сюр!
А вот слева, будто молотком:
- Пать-падьом!
- Сюр-сюр!
- Пать-падьом!
И на каждое дедово "сюр-сюр" - все ближе, все ближе нервное "пать-падьом".
Уже слышно и алчно-страстное:
- Ха-вав! Ха-вав!
А за ним сразу и боевое:
-Пать-падьом!
Вот-вот уже близенько он! Уже слышно, как шелестит пшеница, уже его "ха-вав" и "пать-падьом" будто возле самого вашего уха!
- Ха-вав!
Он уже под сеткой! Уже я его вижу! Я вижу, как крутит он головкой сюда и туда, как на ножки запинается, разыскивая волшебную искусительницу!
- Ха-вав!
Дед Махтей молчит, он тоже уже его видит, он любуются на этого влюбленного перепела.
- Ха-вав!
Дед Махтей вдруг бьет в ладони и встает. Испуганный любовник срывается, бьется головкой в сетку и запутывается.
- Ага, парень,- улыбается дед Махтей, выпутывая серенькую испуганную птицу из сетки.
- А будешь к чужим молодицам, закашлявшись, бегать? Будешь в гречку прыгать?!
Есть один!
Он подпрыгивает в клетке, бьется головкой об мягкую сетку и падает на дно. Я не знаю, у кого сильнее трепещет сердце - у испуганного ли перепела, у меня ли?
- Да не прыгай, дурачок, не прыгай!-уговаривает перепела дед Махтей и клетку прикрывает свиткой. И снова:
- Сюр-сюр! Сюр-сюр!
И снова где-то аж в гречихе:
- Пать-падьом!
И второй уже в клетке...
И третий!
Я смотрю на небо, а оно глубокое-глубокое и синее-синее, а звезд-то , звезд! Сколько же копен тех звезд на небе?
В глазах у меня что-то будто полегонечку свербит, я кулаками протираю глаза и сладко зеваю. И еле-еле слышу, как дед Махтей говорит:
- Э, парень, заснул!
А потом обертывает меня во что-то теплое. Это дедов пиджак. И я уже не слышу ни "ха-вав", ни "пать-падьом".
И только уже под утро, когда очень не хочется из-под дедового пиджака вылазить, слышится:
- Вставай, сынку, вставай! Домой пойдем! Там будешь досыпать!
Выскакиваю из-под пиджака, к клетке, а там аж семь!
- Вот!
- Ну, пошли, сынку, пошли...
С ружьем охотятся на перепелок осенью, когда просо кланяется хозяину полными кистями пшенной каши, а вокруг проса, куда глазом бросишь,- самые стерни, и копны, и скирды...
Вот тогда на просище с собакой интересно настрелять битком набитый ягдташ перепелок...
Сыты они тогда очень...
Они заплывают тогда жиром, и, когда вы их ощиплете, перед вами не птица, а ком масла.
Когда охотитесь на перепилок с вашей собакой, то это высочайшее наслаждение.
- Пиль!
- Бах! Есть!
- Пиль!
- Бах! Есть!
Так что вы имеете полное право потом всем рассказать:
- За какой-то час-полтора мой Ральф подал мне шестьдесят семь перепелок! Насилу успевал.
- Пиль!
- Бах! Есть!
- Пиль!
- Бах! Есть!
Вот собака! Ах, и собака же!
Когда вы придете с охоты домой и принесете шестьдесят семь перепелок, не забывайте двух правил после перепелочной охоты.
Первое: обязательно почистите ружье!
Второе: не объедайтесь!

1950
 
 


Удаление жира Zeltiq| Тормозные колодки и тормозные диски Volvo | Достоинства лазерной эпиляции